?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

– Во второй день атаки на гетто я проснулся на рассвете не выспавшимся, но бодрым, – рассказывал Штрооп с исключительным для него воодушевлением. Явно взволнованный, он уже в который раз переживал свой «творческий вклад в Grossaktion in Warschau».

Из воспоминаний или подтекстов Юргена Штроопа я не упустил ничего. В воображении я каждый раз был вместе с ним повсюду и даже видел всё своими глазами. Эти путешествия давались мне легко ещё и потому, что бывший обергруппенфюрер СС пользовался языком полицейских рапортов, а я хорошо помнил реалии весны 1943 года, которые видел с «арийской» стороны гетто.

Несмотря на то, что Штрооп сидел рядом со мной на тюремных нарах, я не замечал его тюремной одежды. Под властью воспалённого воображения – ведь он говорил о захватывающих событиях – я видел его не в тёмно-пунцовой ветровке, белом галстуке и стоптанных штиблетах, а в мундире бригаденфюрера СС с орденами и дубовыми листьями, в тирольской шапке и кавалерийских сапогах. Я видел его блестящие глаза и сжатый рот. Я наблюдал его деловитость, азарт и холодную самодовольную усмешку.
Только раз я вернулся к действительности, к бело-зелёной камере, к осенним тучам за решёткой и к коротко остриженной «а ля Мокотов» голове генерала. Но это было ненадолго. Я тонул в омуте власти Штроопа над гетто,

– Во второй день Большой Операции я был взбудоражен надеждой и одновременно опасением за дальнейшую судьбу наступления. Что бы мы ни говорили, но поражение фон Заммерна и позднейший ход боёв должны были как-то повлиять на мораль моих людей. Как поведут себя евреи? Не начнут ли атаковать арийцы? С самого начала второго дня боёв меня охватило волнение. Хватит ли эсэсовцам отваги, если дойдёт до рукопашной? Во время бритья я обдумал все возможности и наскоро проглотил завтрак, думая о том, что предстоит в ближайшие часы. Признаюсь, что время от времени меня охватывало большое беспокойство. Но командир обязан беспокоиться, особенно в трудной ситуации. Перед тем как пойти вниз к машине (в комнате я был один) я перекрестился, как учила меня мама. Когда я сел рядом с шофёром и вдохнул свежий весенний воздух, ко мне вернулось спокойствие.

– В семь часов утра передовые штурмовые отряды снова вошли в гетто. Я разделил их на группы по тридцать шесть человек плюс один офицер или сержант. Майору полиции Штернхагелю (который непосредственно командовал боевыми действиями) я приказал осторожно войти на занятую вчера территорию, потом очистить «рестгетто», а затем интенсивно прочесать весь участок, ограниченный стенами. Я думал, что во второй день мы выполним всю gross работу, а третий день и несколько следующих уйдут у нас на окончание операции и наведение порядка. Но я ошибался.

– А что вы понимаете под «рестгетто»? – спросил Шильке.
– «Рестгетто» это часть еврейского жилого района в Варшаве, которую добровольно покинули жители в июле 1942 года, – пояснил Штрооп.
Тут меня разобрало:
– Что вы нам врёте, герр генерал?! И куда же это подевались жители этой части гетто? И при том добровольно! Двадцать второго июля 1942 года в Варшаве началась первая запланированная операция по «переселению» евреев в лагеря смерти. Тогда в газовые камеры Треблинки вывезли где-то триста двадцать тысяч человек. А сколько тысяч убили прямо на месте, в гетто?

Штрооп хотел меня перебить, но взволнованный и заинтересованный Густав Шильке сразу же вмешался:
– Не мешайте, герр генерал. Продолжайте, пожалуйста, дальше, господин Мочарский. Это очень интересно.
– Каждый день, как я помню по рапортам и по разговорам с моими товарищами из БИП КГ АК: каждый день в газовые камеры и крематории Треблинки высылали партии по 5-6 тысяч евреев. В Варшаве жертвы запихивали в теплушки по сто человек в вагоне. Именно так отправился на смерть знаменитый педагог, директор детского дома и общественный деятель доктор Януш Корчак. Вместе с детьми...
Я замолчал. Шильке смотрел в окно на голубое небо. Тишина. Я хотел вымыть пол, но Штрооп вырвал тряпку у меня из рук. Он убирал молча. Постепенно мы успокоились...

– «Рестгетто» в этот день очистить было невозможно – Штрооп рассказывал дальше. – Мы наткнулись на замаскированные огневые точки и жилые укрытия. Кроме того, в северных и восточных кварталах гетто нас встретили огнём из автоматов. Я приказал бросить туда две штурмовые группы под прикрытием танка. Танк обстреляли. Граната повредила гусеницу, но её быстро отремонтировали. Бой продолжался. Мы заняли эти укрепления, но у нас было двое раненых, панцер-гренадеров из войск СС.
– Эсэсовцы атаковали следующие оборонительные укрепления (всего мы их в этот день обнаружили десять), но главная роль в этом наступлении выпала сапёрам Вермахта и расчётам огнемётчиков. Нам приходилось взрывать бункеры, обстреливать еврейских боевиков из пушек и огнём огнемётов вынуждать их отходить со своих позиций у бойниц.

– Одним из самых серьёзных очагов сопротивления был в то время квартал домов, где размещались фабрики и мастерские немецкого управления Квартирмейстерства Армии. Вы можете себе представить, что в этих зданиях, которые оставались под надзором Вермахта, то есть людей генерала Шиндлера, так вот именно там находились наземные и подземные укрепления евреев. Мой начальник штаба, штурмбанфюрер СС Макс Иезуитер, приказал немецкому управляющему немедленно вывести всех евреев из домов, цехов и мастерских. Там должно было быть больше четырёх тысяч недочеловек, всей этой швали. По требованию управляющего наружу вышло всего тридцать евреев. Остальные остались сидеть в укрытиях, часть убежала крысиными ходами, а часть сопротивлялась с оружием в руках. Дрались они отчаянно. К сожалению, (я вынужден это признать) они держали нас под огнём на расстоянии, и мы несли потери. Поэтому я ввёл в бой всех сапёров и зенитные орудия.

– А какого калибра были зенитки? – спрашивает Шильке.

– Небольшие. Двадцатимиллиметровки. Скорострельные. Но вы, господа, представляете себе пробивную силу и эффективность такого зенитного снаряда , который может прямой наводкой поразить цель на расстоянии 200-300 метров. Расчёты трёх орудий евреи забрасывали гранатами и обстреливали из винтовок и автоматов. Еврейские повстанцы и franc-tireurs экономили патроны. Стреляли редко, но точно. На этой батарее зениток были убиты канонир и наводчик. Канонира звали также, как и меня, а фамилия его была очень похожа на мою. Его звали Йозеф Штрупп. Сейчас же в наших рядах прошёл слух, что это я убит. Меня ещё плохо знали в Варшаве, поэтому мою фамилию не раз неправильно писали через одно «о» и два «п». Телеграфист, передавая в центр предварительный список потерь (имена и фамилии без должностей и званий), вместо «у» напечатал «о». Берлин сейчас же запросил по экстренной радиосвязи, правда ли, что я погиб. Доктор Ганн и Иезуитер быстро всё выяснили и объяснили Берлину и Крюгеру обстоятельства ошибки.
– Коль уж мы говорим о потерях, то сколько людей вы потеряли во второй день боёв? – спросил Шильке.

– Трёх человек убитыми и семь ранеными.
Шильке присвистнул, глубоко втягивая воздух, в знак того, что это серьёзные потери, и заметил:

– Надо было увеличить огневую мощь.

Штрооп ответил:

– Я приказал сейчас же ввести в бой стомиллиметровые гаубицы.
Шильке перебил его:

– Вы же сначала вспоминали, что для операции в гетто вам выделили одну гаубицу. Почему теперь вы говорите во множественном числе?
Штрооп немного помолчал, видимо размышляя, стоит ли отвечать, но в конце концов пояснил:

– В рапортах о ходе сражения я приказывал всегда указывать в разделе «собственные силы» только одну сто миллиметровую гаубицу, которая была официально выделена Вермахтом. Но ведь у меня были знакомства и связи! На практике дело обстояло так, что один капитан артиллерии (член НСДАП) в случае необходимости давал мне «взаймы» большее число гаубиц, от трёх до пяти. В сложившейся ситуации также долбили одновременно три гаубицы, потому что я хотел побыстрее расколоть этот орешек. По совету доктора Ганна, я не подавал в служебных рапортах настоящего количества задействованных гаубиц, зенитных орудий и огнемётов, а также взрывчатых материалов, поскольку это было бы политически недальновидно.

– В лабиринтах домов, – продолжал Штрооп, – принадлежавших квартирмейстерской службе в действительности находилось до десяти тысяч евреев. А по нашей служебной информации их должно было быть – я напоминаю – всего четыре тысячи. Откуда эти статистические расхождения? Всё потому, что евреи оплачивали тройхендеров7, немецких управляющих и контролёров (в том числе военных), спаивали их бургундским и коньяком, подкладывали им девок, поэтому управляющий-немец всегда насчитывал на поверках столько людей, сколько хотели насчитать евреи. Там царил такой балаган (Штрооп сказал der Wirrwar), что, хотя еврейская продукция была хорошего качества, большего я в жизни не видал. Поэтому без всякого присмотра, а точнее под присмотром сквозь пальцы евреи смогли втайне соорудить целую систему бункеров, укреплений, жилых подвалов, переходов, коридоров и.т.д. Они уже давно использовали военные цеха и ремонтные мастерские, особенно слесарные и химические, для производства, ремонта и хранения оборудования, самодельных устройств и боеприпасов. Эта еврейская «оборонная промышленность» наладила выпуск оборонительных ручных гранат, «коктейлей Молотова», мин, выпускала мины, даже миномёты и гранатомёты (сделанные в промышленных условиях из канализационных труб и даже из разорванных орудийных стволов: они должны были регулярно обыскивать военные склады металлолома), а кроме того, разные самодельные винтовки, пистолеты, ружья и так называемые «чулочные бомбы»...
– А это ещё что? – прерывает Шильке.

– Взрывчатое вещество, похожее на гилегнит или тротил, но в десять раз сильнее, вроде пластика или замазки. Еврей клал кусок такого материала в чулок, придавал необходимую форму и, перед тем как бросить бомбу или повесить её на
стене, вставлял в чулок взрыватель, похожий на детский термометр. Это была чрезвычайно мощная взрывчатка.

– Ситуация с «квартирмейстерским фортом» (так мы называли этот комплекс зданий) становилась всё сложнее. Мы не смогли занять его до темноты. Вечером я отвёл оттуда боевые части, но приказал, чтобы с утра пять тысяч евреев, которые работали в других мастерских, в том числе у знаменитого Тёрбенса, в шесть утра построились на плацу для поверки и подготовились к выезду. Я обязал немецких уполномоченных проследить за этим. Сначала они не соглашались, объясняли, что разбираются только в производстве и торговле. Но я их быстро убедил, пришлось даже вынуть пистолет из кобуры. В итоге они согласились с большой охотой.

– С большой охотой и добровольно, – иронизировал Шильке, покачивая указательным пальцем как стволом пистолета.
Штрооп отреагировал так:

– Разве я мог иначе заставить этих штатских идиотов подчиниться требованиям военного положения? Лучше уж подчиниться под дулом пистолета, чем отправиться в тюрьму или на восточный фронт... Второй день Большой операции был нелёгким. Мы захватили только пятьсот евреев. Самых молодых и сильных я приказал отправить в «Юлаг» для работ в «Werke Poniatowo GmbH».

– Днём, вечером и ночью я постоянно проводил совещания, в том числе с доктором Ганном – продолжал Штрооп – и телефонные переговоры с Крюгером и берлинским центром. Я отослал рапорты. Поскольку положение было сложным, я получил дополнительное разрешение на сожжение и разрушение квартирмейстерского комплекса зданий.

На следующий день, в пасхальную среду с утра снова началось наступление на комплекс. Многократный штурм. Нам удалось очистить от евреев часть объекта. Там оказалось не два десятка, а около семидесяти укреплённых бункеров. Снова ожесточённый бой. Противник открыл огонь из пистолетов, забрасывал нас минами и гранатами, бутылками с горючей смесью. Евреи, ловкие как пантеры, перебегали из одного укрытия в другое. Нужно признать, что у них были разработаны прекрасные методы связи, сигнализации и перемещения в своих крысиных ходах. Наконец, сапёры взорвали большинство укреплений, соединительных коридоров и переходов. Комплекс подожгли. Огнём и дымом мы всё-таки выкурили евреев! Господи, как же они кричали от этого жара и пламени, когда их коптили и поджаривали на медленном огне! С какой же радостью они сдавались в плен! Правда часть покончила с собой, а остальных мы вывели и... Cейчас же по вагонам и в Треблинку!

– Всего в этот день мы захватили пять тысяч евреев из «квартирмейстерского форта». К сожалению, только половину. Остальным удалось уйти. Осталось несколько бункеров. Нам было известно, что они находятся в глубине, в подвалах. Но ни точного их расположения, ни подхода к ним мы не знали. Затем мы многократно проверяли этот объект, и каждый раз приходилось брать штурмом какое-то новое укрытие или укреплённый пункт, в котором притаились евреи.

– Пыль там была страшная, смрад, дым и ад кромешный. А в Лазенках, (в парке рядом с моей ставкой) тёплая апрельская весна. И первые цветы...

Latest Month

November 2014
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Naoto Kishi